Нас ждет очень веселая старость. Пр...

То, что молодость проходит - это ещё полбеды. Беда в том, что и старость тоже проходит.

Тимати нашёл место для татуировки - родил сына.

На теле у Тимати так много татуировок, что если пронести его мимо сканера штрих—кодов в супермаркете, его пробьёт как пачку пельменей.

К старости память стала никудышной, но зато теперь перечитывать и пересматривать детективы стало интересно - не помнишь, чем всё закончится.

Очень ленивый самоубийца умер от старости.

Сделала себе тату в виде виноградинки.
В старости я буду женщиной с изюминкой.

30-е годы.
Одна очень продвинутая тетка решила сделать себе на бедрах татуировки
Сталина и Ленина. Пошла к соседу, тот из зоны недавно откинулся и слыл крутейным мастером татуировки. Ну, наколол он ей. Она орет, что, мол, ни хрена не похожи. Тот говорит похожи. Позвали Петровича - алкаша сверху. Тот посмотрел и грит:
- Ну, а чо тута сотреть, вота слева Ильич, сапарава товарищ
Сталин, а посредине - ну вылитый Карл Маркс......

Во дворике у подъезда на лавочке сидят бабульки.
Тут к подъезду подруливает крутой джип, выходит из него новый русский, видит бабулек и начинает наезжать:
- Чего расселись, старые кошелки, у моего подъезда, в натуре?
Одна из бабушек отвечает:
- Что ж ты, сынок, на нас ругаисси? Совсем старость не уважаешь. Я вот внучку своему на тебя пожалуюсь, он мене в обиду не дасть.
- Что?! Какому-такому внучку? Что, конкретный пацан? Так пусть завтра на разборку подваливает, побазарим. Короче, бабка, передай внучку, завтра в пять на этом месте стрелка.
- Ладноть, передам.
На следующий день к подъезду приезжают пять джипов с братвой, рассредоточились по двору, оцепили подъезд, биты, автоматы, все как положено. Новый русский во главе бригады. Бабульки сидят на той же лавочке.
- Ну что, бабка, где твой внучок-то?
- Да где-то здеся. А где - хто ж его знаеть, он же у меня снайпер.

Старость - это когда нагибаешься для того, чтобы завязать шнурки на ботинках, и задумываешься, что бы еще тут внизу сделать.

В молодости мы верим всем, но никто не верит нам; в старости все верят нам, но мы — уже никому.